В литературном журнале «Книжки „Недели“», являющемся приложением к российской газете «Неделя», 135 лет назад в путевом очерке «По русскому Востоку» обнародованы впечатления и об Оренбурге.
«Последняя пядь европейской земли»
Автор повествования не был указан, скрывшись за «***». Несомненно, это Владимир Людвигович Кигн-Дедлов – талантливый прозаик, который в начале 1890-х годов жил в Оренбурге, служил чиновником особых поручений Министерства внутренних дел по переселенческим делам Оренбургской губернии и Тургайской области.
Каким же он увидел наш город в 1891 году? Предлагаю вам, любезный мой читатель, познакомиться с несколько сокращенным вариантом раздела «Оренбург» из этой публикации: «Бесконечная, плоская, как стол, равнина. Всюду пески, там и сям солонцы, полынь, саксаул, караваны верблюдов, ветры, палящий зной летом и невыносимая стужа зимой…
Таким представлялся мне Оренбург, с которым я был знаком только по биографии Тараса Шевченко да по „Капитанской дочке“ Пушкина…
Самоё название города звучало неприятно. Среди азиатской пустыни – и вдруг немецкий город. Оренбург! С какой стати вдруг „Орен“?
По железной дороге подъезжаем к Оренбургу. Поезд останавливается у большого красивого вокзала – и делается жутко. Ведь это последний вокзал, последняя пара рельсов, последняя пядь европейской земли.
В нескольких саженях отсюда за рекой Уралом начинается матушка-Азия. Отсюда на запад – вольная дорога, куда хочешь. Садитесь в вагон и на одиннадцатый день вас высадят в Лиссабоне. Не то, если вы направитесь на восток, в Пекин. Вместо вагона – верблюд, вместо одиннадцати дней – полгода…»
«Тут Азия»
Затем путешественник пишет: «От вокзала вас везет извозчик странного вида. Странен он сам, потому что татарин; странна его беспокойная, плохо выезженная лошаденка башкирской породы; но страннее всего экипаж: маленькая долгуша на дрогах. Путь до гостиницы идет пустынной песчаной площадью, на далеких окраинах которой виднеются дома.
За площадью налево среди соснового сада, окруженного высоким каменным забором, стоит какое-то белое каменное здание. По углам его – башни с китайскими кровлями. Из-под них подымается минарет, увенчанный полумесяцем. Здание называется Караван-Сарай. Тут живет губернатор последней европейской провинции.
Недалеко от Караван-Сарая высится огромный строящийся собор (Казанский. – Т. С.), а против него четырехэтажная, совершенно европейского вида гостиница (ныне здание по ул. Советской, 52. – Т. С.). Бедный собор, бедная гостиница! Жутко вам в Азии!
С тем же жутким чувством смотрю я из окон моего европейского номера на площадь азиатского города. Да, действительно, тут Азия. Вон гурьбами ходят татарки, с головой кутаясь в свои кафтаны. Вон проскакали на мохнатых лошаденках двое башкир с высоко поднятыми ногами, сидя левым плечом вперед, в правой руке нагайка. Вот и верблюды, а на верблюдах киргизы, по одному и по двое… Киргиз на верблюде – это уже эссенция Азии».
«Все оказалось вздором»
Гость столицы степного края не скрывал своих первых тревожных мыслей: «Видел я Палестину, видел Сирию, видел западный берег Малой Азии, но там Азия все-таки приличней и красивей. О Сирии, стране красавцев-людей и красавицы-природы, уже и говорить нечего. Но и в других местах люди были более людьми, чем эти киргизы, а верблюды более походили на творение Божие, чем верблюды здесь.
Здесь это куча тулупов. На киргизе тулуп, его малахай – кусок тулупа, верблюд – тулуп, вывороченный наизнанку. И эта куча движется на четырех ногах, похожих на ходули; на длинной шее – всклоченная овечья голова, которая ворочается в разные стороны, как флюгер, жалобно стонет и рычит… Куда я заехал! Где построен этот Оренбург!
Со стесненным сердцем лег я спать, и мне снились далекие южные западные страны и города. То Париж с его чудом цивилизации, выставкой и Эйфелевой башней; то Неаполь, Везувий, блеск лазурного моря, роскошь полутропических садов, сладкие звуки мандолин и гитар; то античные развалины Бальбека.
Я видел все это, я был там, но все время чувствовал за собой, за спиной, в каком-то куске мрака верблюда, а на верблюде киргиза, а киргиз с острым ножом… И все это произошло оттого, что я знал Оренбург по биографии Шевченко да по „Капитанской дочке“. И все это оказалось вздором».
«Народ благообразен, даже красив»
Далее следовало более оптимистичное заявление: «Оренбург совсем европейский город и притом премилый, даже красивый. Лучшая его часть застроена каменными домами в два-три этажа. Много казенных зданий: два корпуса, институт, больницы, присутственные места таковы, что их не совестно было бы поместить и в Петербурге.
У многих домов зеленые садики и палисадники. В садиках – пирамидальные тополя, часто, однако, вымерзающие. Громадные гостиные дворы, где самое настоящее российское купечество торгует каким угодно товарами – от подержанной мебели до шелков и бархатов. Мостовые возможны.
Несколько типографий, местная газета, афиши, объявляющая о приезде оперной труппы, которая оказалась вполне приличной, – чего вам еще! Прибавьте, что невыносимого, удушающего смрада, которым полна Самара, здесь нет и следа. Народ благообразен, даже красив и не только здоров, но здоровенен – и вы поймете, что я сразу воспрянул духом и принялся усиленно знакомиться с Оренбургом.
Чем больше я знакомился с ним, тем больше он мне нравился. Азиатские его черты, которые до того наводили на меня уныние, теперь только прибавляли прелести и новизны».
«Напомнил Дамаск»
Мало того, россиянин, побывавший в красивейших европейских и азиатских городах, в середине 1891 года уверял: «Оренбург мне живо напомнил Дамаск. И тот и другой стоят на рубеже культуры и варварства. От обоих на запад хорошие дороги (у Оренбурга железная, у Дамаска – шоссейная), оседлое население, христианство, „Европа“, а на восток безграничные степи, кочевники, степные табуны, овцы, верблюды, мусульманство.
И в Оренбурге, и в Дамаске – последние рощи и последние большие воды. И тут, и там базары и гостиные дворы. И там и тут смесь Востока и Запада. Конечно, Оренбург меньше, но он во сто раз более европейский город, чем дикий Дамаск. Оренбург, как город, не так живописен, но его воды и рощи лучше дамасских.
Первой приятной неожиданностью была вековая роща за Уралом, которая видна с нагорного городского берега. Направо от рощи уходила вдаль безграничная степь, подымаясь к горизонту, как море…
Да ведь это „вид на Азию“, эта зеленая нерусская река, ее обрывистость, скалистый темно-красный берег, роща гигантских тополей и подобная морю степь! Можно больше не видать во сне Неаполя и Парижа.
Внутри рощи удивительно хорошо. Лягушки хохотали до упада. И чуть не в каждом кусте пел свою хрустальную, отчетливую, глупенькую, но удивительно милую песню соловей.
Просто нельзя было досыта налюбоваться, бродя между громадными стволами азиатских тополей, то стоявших прямыми колонками, то наклоненных друг к другу и перекрещенных, то покрывших своими кронами озерца и затоны, заросшие водяными лилиями и тростником, то расступавшихся на зеленых полянах.
Кусты и молодые низкие вязы дополняли убранство этого живого здания рощи, ее зал и коридоров. Воздух был сухой, азиатский; ни туманов, ни росы».
«Дабы всем виден был»
Обозревая окрестности губернского центра со стороны Менового двора, публицист сообщал: «На севере виднелся на своей горе Оренбург; у подножия горы – великолепная роща; наверху стройные церкви и большие четырех– и пятиэтажные здания.
Отсюда, из степи, Оренбург совсем „город на горе, дабы всем виден был“. Киргизы должны рассказывать о нем в своих степях что-нибудь подобное тому, что говорят о Дамаске.
На юге, чередуясь, лежат цепи холмов. Там – ни здания, ни кустика, ни ручья. Взамен – дрожащее и передвигающееся марево, похожее на огромное далекое озеро. По этим бесплодным холмам и плодородным лощинам, среди миражей, еще очень недавно киргизы уводили русских пленников в Хиву и Бухару.
Теперь через хивинские и бухарские земли проложена железная дорога. Да, мы идем вперед, мы цивилизуем, мы цивилизуемся, но надо идти еще скорей. Надо взяться за дело с той же энергией, с какой мы строили железные дороги и проводили телеграф».
«Сюда будут ездить»
В заключение автор очерка 135-летней давности с явной симпатией информировал: «В степи дует легкий ветер, пропитанный запахом трав. Но степь и уральская роща еще не главная прелесть Оренбурга. Еще лучше река Сакмара, впадающая в Урал в четырех верстах ниже города.
И общий вид, и река, и ее рощи носят отпечаток чего-то непривычного. Кругом степь с полынью и ковылем, а внизу леса и луга. Рощи на Сакмаре – или вязовые, или тополевые, или ветловые. Точь-в-точь такие ветловые и тополевые заросли я видел вокруг Дамаска и в долине Келе-Сирии. Только там вместо желтой Сакмары бегут хрустальные ручьи по бело-синим камням.
Но хороша и желтая Сакмара. Она течет среди светлых тополей и тенистых вязов необыкновенно быстро, с глубокими водоворотами и глубокими омутами. Местами Сакмара насыпала отмели крупного песка, заросшие тальником, лопушистой мать-и-мачехой, ежевикой и длинными редкими травами.
Воздух тепел, прозрачен – рощи, берега, отмели стоят точно нарисованные. В пейзаже странно сочетались русский юг и Великороссия, малороссийские степи с северной рекой. Это напоминает Сирию. Но это и суровей Сирии.
…Я непременно должен сказать, что туристам, которые заезжают в Самару по Волге, грех не завернуть в Оренбург, до которого четырнадцать часов езды.
Азия, которая видна из окон Оренбурга, стоит того, чтобы на нее взглянуть – на эти чудные рощи, на степь, на быструю Сакмару, на медленный зеленый, еле доползающий до моря Урал. Я уверен, что сюда со временем будут ездить.
Да, чуть не забыл! „Орен“ прибавлено к „бургу“ по реке Ори, при впадении которой в Урал первоначально был построен Оренбург»…
Автор. Татьяна Судоргина
Фото предоставлено Татьяной Судоргиной
В статье использованы цитаты из архивных документов с сохранением индивидуальных особенностей орфографии и пунктуации, характерных для стиля их автора и исторической эпохи.
6+
